поступал и оставил машину на площадке непосредственно перед домом баронета. После этого уточнил, что обычно ставил автомашину возле резиденции, и вообще не припомнит случая, чтобы автомобиль оставался у въезда на территорию поместья возле гостевого дома.

И тогда Хиггс спросил: почему в ночь на 8 июля Кристи оставил машину там, где оставил? Это разумный вопрос, согласитесь!

Если вы не знаете, что именно ответил Кристи, то не спешите читать далее. Задумайтесь на секундочку, а как вообще можно объяснить столь причудливую перемену места парковки?

Согласитесь, сложно сходу придумать достоверное и убедительное объяснение… Гарольду Кристи это тоже показалось сложным, поэтому после некоторого раздумья он брякнул: «Я решил сэкономить бензин, и это логично». Один из богатейших предпринимателей Багамского архипелага объяснил своё нежелание проехать несколько сотен метров на автомашине намерением сэкономить бензин… Это был такой абсурд, такая дичь, такое нелепое и недостоверное враньё, комментировать которое значило лишь испортить сказанное. Годфри Хиггс никак не прокомментировал ответ Кристи, он лишь повернулся к присяжным и развёл руками, дескать, вы сами всё слышали.

Нельзя не признать того, что адвокат Хиггс провёл допрос очень хорошо и продемонстрировал отличные профессиональные качества, не прибегая к недостойным или сомнительным приёмам. Разумеется, он не разрушил показания свидетеля — да у него и не было такой задачи — но он весьма выразительно показал присяжным, что картина случившегося в главной резиденции «Уэстборна» может оказаться гораздо более запутанней той, что рисовала сторона обвинения.

Слева: Гарольд Кристи. Во время перекрёстного допроса адвокатом Годфри Хиггсом 20 октября 1943 года этот важнейший свидетель защиты не раз давал неудачные ответы и попадал в неловкое положение. Справа: одна из многочисленных заметок, посвящённая выступлению Гарольда Кристи в суде. Заголовок гласит: «Защитник де Мариньи поджаривает Кристи, обнаружившего тело Оакса».

В этом отношении очень хорошими для обвиняемого оказались показания доктора Квакенбуша. Последний заявил под присягой, что в момент его появления в спальне убитого баронета — а случилось это, напомним, в районе 07:50 8 июля — часть набивки матраса продолжала тлеть. Квакенбуш лично затушил её! Эта деталь, разумеется, заставляла усомниться в правдивости и точности показаний Гарольда Кристи, который якобы метался по комнатам, видел всевозможные мелочи, которые не видел более никто [вроде сажи на северной лестнице и кровавых помарок там же], но при этом не видел тлеющего матраса под самым носом. Доктор также рассказал об увиденных волдырях на теле баронета, перечислил их нахождение — на шее, груди, левой ноге и левой ступне — и повторил своё суждение об их прижизненном появлении. Как отмечалось выше, это умозаключение следует считать необоснованным, но сам доктор этого не понимал и потому повторил в суде. Время наступления смерти Квакенбуш отнёс к интервалу от 2 часов ночи до 5 часов утра 8 июля, несколько подкорректировав свою первоначальную оценку.

Далее показания дал доктор Лоуренс Фитцморис, проводивший вскрытие тела убитого баронета. В целом его выводы во всём соответствовали тому, что ранее сообщил Квакенбуш, с той только разницей, что врач позволил себе порассуждать о типе орудия, которым наносились смертельные удары. По его словам, это был некий тяжёлый тупой предмет. Однако буквально через пару предложений он заявил, что орудие убийства имело чётко выраженные грани и края.

Современный читатель в этих словах увидит очевидное противоречие и заподозрит доктора Фитцмориса в шизофрении, но отмеченное противоречие имеет объяснение. Следует иметь в виду, что в отечественной криминалистической школе ещё с конца XIX столетия существовало деление орудий дробящего действия на «тупые» (без выраженных граней) и «тупогранные» (с гранями без заточки). Тупые орудия — это брёвна, палки, боковая поверхность бутылки, а тупогранные — 6-гранный металлический пруток, весовой «блин» наборной гимнастической гантели и тому подобные предметы. В Великобритании же, в отличие от России, криминалисты и судебные медики не оперировали понятием «тупогранное орудие» — таковое считалось «тупым», но с оговоркой — «тупое орудие с хорошо выраженной гранью (ребром)». То есть Фитцморис выразился вполне корректно, хотя на первый взгляд и противоречиво.

Говоря о глубине ран, нанесённых орудием убийства, доктор обошёлся без точных цифр, заметив лишь, что одно из ранений не пробило кости черепа, а остальные три — пробили, и орудие всякий раз входило в мозг на глубину нескольких дюймов, то есть глубина каждой из трёх ран превышала 5 см [2 дюйма и более]. На вопрос о типе горючего материала, использованного в спальне баронета, Фитцморис ответил, что, по его мнению, это был горючий инсектицид, а не бензин или иное классическое топливо. Вывод этот основывался на запахе, который исходил от ожогов.

Далее последовали допросы полицейских, которые начались с Уэнделла Паркера, того самого констебля, к которому рано утром 8 июля подсудимый обратился с просьбой осмотреть переоборудованный грузовик. Это был довольно интересный рассказ, хотя ни в чём и не уличавший графа, поскольку сообщение полицейского о взъерошенном виде де Мариньи, его волнении и некоей необычности поведения — это всё-таки субъективные оценки и не более.

Гораздо более интересными оказались показания в суде американских капитанов. И адвокат Хиггс при их перекрёстном допросе проявил себя с наилучшей стороны. Не будет большим преувеличением сказать, что защитник стал героем этого судебного процесса. Адвокат оказался очень хорошо подготовлен к допросам американских полицейских и каждого из них неоднократно сумел поймать на очень грубых ошибках и нестыковках.

Поскольку окровавленные отпечатки пальцев графа де Мариньи являлись важнейшими уликами, доказывавшими его вину, Годфри Хиггсу было необходимо как-то их дискредитировать. Поэтому допрос Джеймса Баркера растянулся более чем на три часа, и это были очень напряжённые часы! Прежде всего адвокат уточнил, о каком количестве отпечатков ведётся речь, поскольку в середине июля капитан Баркер сообщал прессе, будто отпечатков несколько — четыре или пять — а в обвинительном заключении фигурирует только один. Баркер подтвердил надёжную идентификацию одного отпечатка, что же касается газетных публикаций, то, по его мнению, их появление, по-видимому, объяснялось тем, что репортёры неверно поняли его слова. Это было хорошее начало, и Хиггс поинтересовался у капитана Баркера, производил ли тот фотографирование отпечатков перед попыткой их зафиксировать. Оказалось, что он этого не делал, хотя принятая к тому времени полицейская практика уже предписывала фотографировать выявленный на предмете потожировой след до его переноса на закрепляющий материал.

Баркер довольно неудачно парировал сказанное тем, что подобное фотографирование не является обязательным и осуществляется по желанию криминалиста, и он попросту не видел в нём необходимости. Продолжая отвечать на вопросы адвоката о работе с китайской ширмой при её осмотре на месте совершения преступления, Баркер неосторожно брякнул, что обводил все выявленные отпечатки пальцев синим карандашом. Годфри Хиггс моментально остановил капитана полиции Майами